Василий Молодяков

Pоссийский и японский историк, политолог и коллекционер.

Ноберт Евдаев. Давид Бурлюк в Америке. Материалы к биографии.
М, "Наука", 2002, 340 с, 900 экз.

Монография Н. Евдаева представляет читателю американский период жизни и творчества Давида Бурлюка (кратко также российский и японский). Автор предусмотрительно назвал свою книгу "материалы к биографии" – видимо, чтобы отвести возможные упреки в неполноте и конспективности работы. Основными источниками книги стали материалы семейного архива Бурлюков, хранящегося у его внучки Мэри Клеар Холт в Канаде (и до сих пор, как пишет автор, фактически не разобранного), документы из некоторых американских архивов и материалы журнала "Color & Rhyme", издававшегося Бурлюками на протяжении нескольких десятилетий. В книге подробно описана жизнь семьи Бурлюков и их заграничные путешествия (последние – на основе дневниковых записей Давида и Маруси, публиковавшихся в "Color & Rhyme"), выставочная деятельность Бурлюка и его отношения с американскими художниками. Несомненная удача – глава о пребывании Маяковского в США, которое прошло почти в ежедневном общении со старым другом. Бурлюку-литератору внимания уделено много меньше: очевидно, автора он интересует в первую очередь как художник. Хотелось бы больше прочитать и о его отношениях с русской эмиграцией в США и в Европе, хотя "белых" Давид сознательно сторонился, а "красных" среди эмигрантов было мало. Автор привел пространный, но, прямо скажем, малоинтересный и полный фактических неточностей фрагмент из воспоминаний А. А. Громыко, общавшегося с Бурлюком в бытность свою послом в Вашингтоне в годы Второй мировой войны, но почему-то обошел вниманием несравненно более содержательные воспоминания Н. Т. Федоренко (журнал "Новая и новейшая история") о встречах с Бурлюком в последние годы его жизни. В будущей биографии Бурлюка следовало бы полнее отразить его исторические – не побоимся этого слова – приезды в СССР в 1956-м и 1965 гг. именно по советским материалам: прессе, воспоминаниям и, если получится, архивам. Ведь для него это было не очередное рядовое путешествие, но возвращение в свою молодость! Вообще контакты Бурлюка с советскими писателями, художниками, искусствоведами – интереснейшая, но до сих пор совершенно неразработанная тема.

Последнее, к чему позволю себе "придраться" в книге Н. Евдаева, – это небрежное оформление главы о пребывании Бурлюка в Японии. Специальным исследованием этого сюжета автор явно не занимался, положившись на тексты самого Бурлюка и на те исследования профессора университета Цукуба Тосихару Омука, лучшего знатока вопроса, которые были опубликованы на английском языке. Но дело не в этом! В книге, выпущенной издательством "Наука", как-то неловко читать Царуга вместо Цуругу, Чикузен вместо Тикусэн и т. д. Увы, написание японских слов на основе английской транскрипции, очень неточно передающей особенности японской фонетики, а не на принятой уже более 80 лет русской "поливановской" транскрипции, стало бичом русскоязычных публикаций, включая специальные. Пресловутые "суши" вместо правильного "суси" можно стерпеть на вывеске ресторана, но не в книге издательства "Наука".

Несмотря на отмеченные недостатки, работа Н. Евдаева заслуживает высокой оценки: книга, в которой, может быть, недостает аналитического компонента, в высшей степени полезна, поскольку дает много ценной, порой уникальной информации. Особо отмечу приложения, содержащие мемуарный очерк Бурлюка "Лестница моих лет" (1924 г.), родословную семьи Бурлюков и подробную информацию о его важнейших выставках в США в 1923-1978 гг. с перечислением экспонировавшихся работ. Необходимо отметить превосходное оформление монографии (признаться, давно не держал в руках новую книгу с таким удовольствием), большое количество редких фотографий и вклейку с очень качественными репродукциями живописных работ Бурлюка американского периода. О самих работах судить не берусь, но, глядя на них, вспомнил слова Ильи Эренбурга (цитирую по памяти), что за сорок лет в Америке Бурлюк как художник "не продвинулся и на две недели". Действительно, его живописная манера в американский период изменений, похоже, не претерпела, что, конечно, вовсе не означает "оскудения" его несомненного таланта. Однако по своему месту в истории Бурлюк-живописец, по-моему, во многом подобен Бурлюку-поэту: он, несомненно, уступал Ларионову или Лентулову, равно как Маяковскому и Хлебникову, но были ли они возможны, реализовались ли они бы без него, без неукротимого темперамента и неисчерпаемой энергии "отца"?..

Не убывает интерес к Бурлюку и в Японии, о чем говорит перевод его книги "Ошима. Японский декамерон", написанной в 1921 г. и посвященной пребыванию на островах Огасавара (Бонин) зимой 1920/21 гг. Интересно, что инициаторами перевода и выпуска книги стали краеведы города Осима (таково правильное написание), издавна популярного красотами своей природы среди японских художников. Именно оттуда получил заказ на эту работу Акира Судзуки, переводчик технической литературы: в послесловии он пишет, что никогда не собирался переводить беллетристику. С переводом он, на мой взгляд, справился хорошо. Книга вышла небольшим тиражом, в скромном, неброском оформлении (в отличие от американского первоиздания с многочисленными иллюстрациями), но будем надеяться, найдет своего читателя в Японии. Жаль только, что ни одно издательство в России до сих пор не собралось переиздать прозу Бурлюка.

Давид Бурлюк был одним из героев дня и на большой выставке "Модернизм на русском Дальнем Востоке и Япония, 1918-1928", прошедшей в 2002 г. в трех музеях Японии. Материалы выставки с исчерпывающей полнотой отражены в превосходно изданном и тщательно комментированном каталоге, который отныне приобретает для всех исследователей русского и японского авангарда значение источника первостепенной важности. Значительная часть представленных в нем художников ныне благополучно забыта. Российские и японские исследователи готовили выставку несколько лет, собрав поистине уникальный материал из музеев Дальнего Востока и Японии, причем, преимущественно из провинциальных, не известных широкой публике музеев, и из частных коллекций. Малодоступность представленных на выставке экспонатов делает каталог особенно ценным.

Выставке и каталогу стоит посвятить отдельную статью (тем более, что ее показ в России не планируется), – здесь же я коснусь только фигуры Бурлюка. Японский футуризм ("Мирайха", или "Школа будущего") появился на свет без его прямого участия – как робкая реплика итальянского футуризма. Но первая выставка японских футуристов совпала по времени с приездом в Японию Бурлюка и его друга Виктора Пальмова. Как знать, "Мирайха" вполне могла оказаться мертворожденным чадом, если бы не сумасшедшая энергия двух русских, привезших с собой множество картин, причем не только своих собственных. Русские будетляне с полным правом отстаивали свою независимость от итальянских футуристов во время визита Маринетти в Россию в 1914 г., но японские футуристы сразу же признали "старшего брата", взрывное творчество и не менее взрывная личность которого вдохнули в них новые силы. Можно сказать, что Бурлюк на какое-то время превратился в центральную фигуру японского футуризма – как в силу своих талантов, так и просто потому, что все время стремился быть в центре. Другое дело, что японский футуризм так и не стал сколько-нибудь популярным в собственной стране, не занял заметного места в японском искусстве, а с отъездом пламенного Давида в США и вовсе зачах. Часть футуристов умерли молодыми, часть дожили до глубокой старости, но, как правило, в полном забвении. Выставка – благородная и вполне удачная попытка вызвать из небытия их романтические тени.

Бурлюк представлен на выставке дюжиной ярких живописных работ, рисунками, письмами и книгами – все из японских собраний. Как сообщил автору этих строк куратор экспозиции Кедзи Такидзава, это все работы художника, которые пока удалось выявить в Японии. Наряду с организацией выставок и лекций, продажа картин и открыток с его рисунками была важнейшим источником дохода Бурлюка во время жизни в Японии, поэтому я удивился малому их количеству. Но, как разъяснил мне куратор, какие-то работы, возможно, находятся в частных собраниях, и есть надежда, что под влиянием этой выставки владельцы захотят показать их. Кроме того, многое, видимо, погибло в войну. В книге Н. Евдаева есть информация о работах Бурлюка, проданных или написанных им на заказ в Японии, так что поиски надо продолжать. И прощаться с Бурлюком как с реликтом далекого прошлого не стоит. Лучше сказать ему с двух сторон океана: "Здравствуйте, Давид Давидович!"

Александр Люсый

Cоветский и российский культуролог, краевед, журналист, публицист, литературный критик.

Из беседки «Папы-Бурлюка»

В издательстве «Наука» вышла книга «Давид Бурлюк в Америке: Материалы к биографии». Ее автор Ноберт Евдаев родился в Баку в 1929 году. Там же получил начальное художественное образование и окончил Институт иностранных языков. Со студенческих летзанимался историей и теорией изобразительного искусства, в частности русским авангардом.Публиковал статьи в различных советских и американских изданиях. Затем и сам оказался жителем США. Базу для материала книги он впервые получил из семьи сына знаменитого футуриста Николая Бурлюка. Работал в библиотеках Колумбийского, Ельского и Сиракузского университетов, а также во многих музеях США. Попутно был собран материал о русских художниках, живших в Америке в 20-60-х годах, показывающий, в какой степени они повлияли на американскую художественную культуру. Некоторые из них были дружески и духовно связаны с Давидом Бурлюком, отсюда возникла мысль о влиянии его эстетического интеллекта на мировоззрение некоторых художников русского происхождения. Такой модернист, как Арчил Горки, один из родоначальников абстрактного экспрессионизма в Америке, Проводил в свое время очень много времени в беседах с Давидом Бурлюком о новых направлениях, о творческих импульсах, о месте художника в американском обществе. Это происходило, по рассказу членов семьи, как правило, в беседке перед домом Бурлюка. Здесь побывали также такие известные художники, как Джон Грехем (Домбровский Иван Грацианович), братья Рафаэль и Мозес Сойеры, Наум Чакбасов, Хаим Гросс, Николай Циковский, Николай Васильев и многие другие. Все они считали Давида Бурлюка неким средоточием художественной мысли и не случайно его называли «Папа-Бурлюк». Материалы по некоторым художникам русского происхождения пополнили архив Евдаева, породив замысел написать о них еще одну книгу.

Интерес представляет, и личная коллекция, и архив Евдаева, тематически связанные с Бурлюком. Это несколько работ самого Бурлюка, работы его окружения в Америке и его друзей в России. Часть их он передал в дар Государственному литературному музею для недавно открывшейся там выставки «Давид Бурлюк. Цвет и Рифма».Среди других находок Евдаева -две работы забытого представителя авангарда 1910-1930-х годов в России, друга Давида Бурлюка Андрея Тарана, который возглавлял Музей художественной культуры в Петрограде с 1921 по 1923 год. Именно там и зародилась первая в России музейная коллекция работ русского авангарда, чему в немалой степени способствовал сам Андрей Таран.

Д.О. Наркизулов

Директор фирмы "Наука - Инициатива"

Праздник интеллектуалов

С 27 ноября по 2 декабря в Центральном доме художника в Москве прошла очередная 4-я Международная ярмарка интеллектуальной литературы "non/fiction". На сей раз в ней участвовало заметно больше, нежели ранее, зарубежных экспонентов (из Японии, стран Скандинавии, Англии, Франции, ФРГ и т.д.), и впервые выставили свою книжную продукцию подразделения Академиздатцентра "Наука" РАН. Последний факт особо отметил генеральный директор ООО "Экспо-Парк. Выставочные проекты" В.В. Бычков, выступивший на пресс-конференции при открытии ярмарки.

Академиздатцентр "Наука" РАН был представлен Санкт-Петербургской издательской фирмой "Наука", издательской фирмой "Восточная литература" и фирмой "Наука-инициатива". Они предложили участникам и гостям ярмарки издания по философии, психологии, социологии, истории, политике, культуре, экономике, а также словари. Широким спросом пользовались выпускаемые "Наукой" ежегодники по истории и философии; серии "Памятники культуры. Новые открытия" и "Народы и культуры", "Свод памятников архитектуры и монументального искусства России", "Литературные памятники", "Историческая библиотека", "Слово о сущем" и т.д.

В "Топ-Лист" ярмарки наряду с лучшими книгами других издательств была внесена и выпущенная "Наукой" монография Н. Евдаева "Давид Бурлюк в Америке. Материалы к биографии" (М.: 2002).

В дни работы ярмарки на стендах "Науки" посетители приобрели книги на несколько десятков тысяч рублей.

Савелий Перец

Член оргкомитета по подготовке первого съезда Международной Ассоциации "Израиль-Азербайджан, председатель избирательной комиссии съезда, бывший Главный редактор и заместитель генирального директора АЗЕРИНФОРМ, лауреат премии "Золотoе перо", заслуженный журналист Азербайджана.

Праздник интеллектуалов
(Калейдоскоп, Израиль, 2002 г.)

Вcero каких-нибудь девять десятилетий назад группа молодых русских поэтов и художников во главе с единственным среди них великовозрастным студентом Московского училиша живописи, ваяния и зодчества Давидом Бурлюком (ему было тогда под тридцать) громко заявила о себе специально отпечатанным на грубой бумаге манифестом "Пощечина общественному вкусу". Футуристы или будетляне, по определению поэта Велемира Хлебникова, эпатировали почтенную публику не только словарем и формой своих литературных новации, агрессивной экспрессией полотен и скульптур, но даже и самим своим видом. В солидной серочерной сюртучной толпе они выделялись свободной одеждой всех цветов радуги, морковками в петлицах, раскрашенными лицами...

Сегодня достаточно бросить беглый взгляд на заполняющие трибуны стадионов или беспечно фланируюшие по городским улицам и площадям многотысячные толпы людей в ярких одеяниях, с раскрашенными лицами и телами, чтобы убедиться в оглушительном влиянии идей представителей искусства авангарда на общественное сознание. И в этом свете неудивительно, что жизнь и творчество лиц, некогда "будировавших" солидную публику и щедро радовавших ей оплеухи, ныне стало предметом глубокого изучения и исследования.

О бурном дореволюционном периоде деятельности Давида Бурлюка, одного из вдохновителей и организаторов русского и мирового авангарда написано немало. Однако в окружении таких гигантских фигур, как поэты Владимир Маяковский и Велемир Хлебников, художники Пабло Пикассо и Василий Кандинский (кстати, крестный отец первенца Давида и Марии Бурлюков), Франц Марк и Петр Кончаловский, Михаил Ларионов и Наталья Гончарова и многих других "революционных" тогда деятелей авангардного искусства, ныне плавно перешедших в разряд классиков, собственные творческие достижения Давида Бурлюка оставались в густой тени. Этому способствовало и то обстоятельство, что единодушно признавая его выдающуюся роль в утверждении и продвижении искусства авангарда в общественное, сознание, исследователи почему-то ограничивались только этой стороной его деятельности, причем в период лишь 10-20-х годов прошлого века.

Между тем в 1920 году, когда Давил Бурлюк с семьей эмигрировал в Японию, ему было 38 лет, а при переезде в 1922 году в США – 40. И он – в отличие от своих будущих биографов – справедливо считал что на этом его творческая жизнь отнюдь не закончена. Новая обстоятельная монография Ноберта Евдаева "Давид Бурлюк в Америке. Материалы к биографии" не только выводит из тени "американскую" часть жизни этого замечательного бунтаря и созидателя, но и впервые, так сказать, в истинном масштабе, очерчивает контуры его разностороннего дарования, как оказалось, вполне сопоставимого с талантами его выдающихся сподвижников, последователей и учеников.

Автор монографии вводит в научный оборот множество разбросанных в печати, порой по лузабытых свидетельств, одно значно указывающих, что работы Давида Бурлюка на организованных им и имевших шумный успех выставках в Санкт-Петербурге, Париже, Одессе, Берлине, Москве, и других городах, к участию в которых он привлек весь цвет тогдашнего мирового авангарда, ничуть не выпадали из обшего ряда, а порой являлись и подлинным их украшением. При этом, с головой погруженный в организаторские заботы, он всегда оставался предельно чутким и внимательным к своим товарищам по перу и кисти. Так, отнюдь не страдавший скромностью или самоуничижением, известный художник Аристарх Лентулов замечает: "Бурлюки" – это уже вроде "импрессионистов", это собирательное такое название и нарицательное... Бурлюку обязан расцвет всех этих "ИЗМОВ". Тут Бурлюк сыграл колоссальную роль." Вместе с тем, для Маяковского, по мнению Лентулова, "единственный близкий человек, мать родная – это был Додя. Маяковский был загип нотизирован Бурлюком". Да и не только Маяковский: "Это такие семейные люди, это такое российско-интеллигентски витиеватое что-то..."

Такая семья в деловой и практичной Америке неминуемо, казалось бы обречена на прозябание. Однако, попав "милостью судьбы" в Соединенные Штаты а возрасте 40 лет с женой и двумя маленькими, детьми без денег, без связей, без языка – сам Бурлюк писал, что его знание немецкого, французского, разговорного японского и древних языков никому не было нужно в Нью-Йорке, как, впрочем, и его "гогеновского типа картины, привезенные с островов Великого океана", – он не опустил руки, а с природным казацким упрямством взялся тянуть новый воз.

Ноберт Евдаев подробно документирует 45-летний отрезок жизни Давида Бурлюка в Америке. Два десятилетия отдал Бурлюк работе в газете «Русский голос», где выступал в качестве активного пропагандиста современного искусства. Словно предвидя эпоху глобализации, он решительно ломал границы культурного гетто как русского, так и американского, настойчиво расчищая путь для органичного слияния в искусстве различных национальных форм и традиций. Вместе с женой он в течение многих лет выпускал на русском и английском языках журнал "Цвет и рифма", книги по литературе и искусству. Овладев английским, он с этих позиций часто выступал в крупнейших американских газетах и журналах.
Развивая идеи Велемира Хлебникова, Давид Бурлюк создал совершенно новое литературное направление, которое он назвал "Энтелехизм". Под ним он понимает искусство как некий органический процесс, не копирующий жизнь, а рефлексорно реагирующий на неё:

Обворожительно проколота соском
Твоя обветренная блузка!
Изображу ль своим стихом,
Что блузка бюсту была узкой.

Особое внимание автор монографии уделяет Давиду Бурлюку как художнику. В книге рассказывается о множестве выставок, организованных Бурлюком или с его участием, в Нью-Йорке, Чикаго, других городах США, в том числе в самых престижных американских музеях и галереях. И то, что Нью-Йорк, США в целом – художественная провинция в 20-40-х годах прошлого века, – сегодня по праву считаются одним из мировых центров современного искусства – неоспоримая заслуга Давида Бурлюка.

Понятно, что хроникально-биографический и творческий аспекты занимают львиную долю монографии. И это справедливо. Но на мой взгляд, очень важно, что автор с присушим ему тщанием и аналитической скрупулезностью разрабатывает и аспект эмиграции, особенно острый для сложившейся творческой личности.

Ноберта Евдаева можно понять. Где-то на переломе 50-60-х годов он уехал из Баку, города в то время очень неординарного, в котором тогда национальные менталитеты не столько сталкивались, сколько притирались друг к другу, образуя удивительно красочное панно, обладавшее особой аурой благожелательности и терпимости. Переезды в Москву, а затем – в период перестройки – в Нью-Йорк дались ему и еrо семье очень не легко. Поэтому с искренним сочувствием прослеживает Ноберт Евдаев линию поведения Давида Бурлюка, не получавшего в отличие от современных эмигрантов какой-либо даже самой малой социальной помощи.

Автор описывает трогательный случай, когда, не имея нескольких центов на метро, Бурлюк прошагал через пол-Нью-Йорка, чтобы добраться до очередной выставки. А обратно возвращался уже "на транспорте", благо вырученная за проданную картину стодолларовая купюра приятно грела карман.

В подобной обстановке не раз складывались ситуации, когда, кляня бывшую Родину, или, напротив, приютившую его, Бурлюк мог бы выколотить из той или иной организации такую нужную семье копейку. Но этого никогда не происходило. Ниспровергатель "буржуазных взглядов" ни в каком случае не позволял себе даже на йоту отступить от норм морали, базирующейся на непреходящих нравственных ценностях иудаизма.

Кстати, именно еврейские организации ошутимо поддерживали Давида Бурлюка и его семью, особенно в первые, самые трудные года адаптации к американскому образу жизни. В свою очередь, Бурлюк за скромную плату охотно организовывал лекции, выставки, другие мероприятия для этой шумной и не очень образованной аудитории, хорошо знакомой ему по жизни в Херсоне, Одессе и Харькове. Горячую благодарность он сохранил на всю оставшуюся жизнь и не упускал возможности вспомнить об этом.

Очень приятно, что солидная академическая монография, сопровожденная развернутым справочным аппаратом, написана живым языком и читается как увлекательный биографический роман. Вместе с тем, в ней встречаются и языковые погрешности, и очевидные описки, и терминологические неточности. Скажем, автор, по-моему, неоправданно использует термин "прогрессивные художники", подменяя им понятие "современные". В самом деле, кто "прогрессивнее" – Леонардо да Винчи или Пикассо? Рокотов или Маневич? Ботичелли или Шагал?..

Однако большинство погрешностей целиком лежит на совести редактора, Например: "Госпитализации избежать не удалось. Она располагалась в здании бывшего монастыря..." (стр. 270). Очевидно, речь идет о госпитале. На стр. 324-325 дважды повторен список работ Давида Бурлюка, представленных на его персональной выставке 11-24 мая 1841 года в Нью-Йорке.

Но эти несущественные промахи нисколько не умаляют значения глубокой и интересной работы Ноберта Евдаева, который вывел на свет из, казалось бы, вечной тени могучую фигуру выдающегося русско-американского поэта и художника, оказавшего огромное влияние на современное искусство и во многом не только предугадавшего, но и опре­ делившего на десятилетия пути его развития.